milyutina

Я видела его глаза, как на экране крупным планом. Голубые, как будто его глазами смотрит небо. Вокруг глаз на загорелой коже морщинки, глубокие, такие красивые, в них – то, что он знает. Я смотрю на него снизу вверх, я вытягиваюсь, встаю на цыпочки, быть ближе, не потерять его взгляд, улыбающийся мне откуда-то с небес. Я прямо впиваюсь…

И он жалеет меня, позволяет мне скользить по воздуху навстречу чистому голубому свету. Я медленно поднимаюсь вверх и вдруг понимаю, что каким-то чудом одновременно вижу и свои глаза, наверное, как видит их он – зеленые, немного испуганные. Я вижу - мои глаза смотрят на него, вглядываются с грустью, с тревогой, надеются запомнить его на этот раз, выпить его взгляд... Я вижу его глазами свои глаза, наверное, так же, как и небо... И он позволяет мне, проникает в меня голубым светом… И все переливается лиловым, пурпурным и лавандовым, и сквозь белые вспышки глубокие красивые морщинки…

Я открываю глаза. Моя правая щека горит. В руке клочок бумаги, на нем одиннадцать цифр. Те же одиннадцать цифр написаны ручкой у меня на запястье, и еще на коленке, на стикерах – на компьютере, на столе, на стене, выложены миндалем на ковре… Прощаясь, он наклонился к моей щеке. Мы почти что стукнулись скулами. Одна прожитая секунда - его колючая щека. Чиркнула спичка. Огонь на кончиках пальцев. И я боюсь сжечь этот клочок бумаги и одиннадцать цифр. Я пишу их везде, где только можно…  Они вспыхивают, обугливаются и исчезают… И пусть горят. Я уже почти выучила их наизусть. Я успею.

Недавно была в небольшом городке, а поскольку дел у меня там было неприлично мало, пошла в местную библиотеку и взяла под залог в 300 р. сборник Булгакова, хотела прочитать «Театральный роман», который к стыду своему не читала. Мне выдали толстенную книгу 1966 года издания в темно-синем рваном переплете, такую истрепанную и замусоленную, что было неприятно дотрагиваться до липких темно-коричневых страниц. И выдали мне ее строго до 29 числа. Я же должна была пробыть в этом городе дольше, и, помню, еще подумала, что потом возьму почитать что-нибудь другое... Не тут-то было.

Я проглотила «Театральный роман», влюбившись в неврастеничного героя, в его небрежный стиль изложения, и с огорчением обнаружила, что роман не был автором закончен. Зато в «Театральном романе» Булгаков раскрывает некоторые свои писательские тайны. Во-первых, он никогда не пишет того, чего не видит (не путать с «что вижу, то пишу»), а во-вторых, любит своих героев, иначе кто же их полюбит? 

Тут и сдать бы книгу, но как-то само собой я взялась перечитывать «Белую гвардию», которую раньше считала нудной. И уже не могла оторваться, завертелась в хаосе 1918-ого, таскала тяжеленную книженцию с собой везде, мне жалко было оставлять ее в гостинице, как будто это живое существо, и страницы уже не липли к пальцам… За это книга, видимо, решила меня поразвлечь.

Спасибо ММКФ, программе документального кино - теперь Холифилда не жалко. Зал рыдает, слушая исповедь Майка Тайсона в фильме Тобака. Черное лицо с устрашающей индейской тату у левого глаза, шепелявость, полный раскаяния взгляд – смотришь и веришь, что он добрый и ранимый человек. Который покалечил кучу народу и сидел в тюрьме за изнасилование, а в малолетстве промышлял грабежом. Понимаешь, конечно, что мощь в нем какая-то невиданная, звериная. И при этом полное непонимание того, куда свою силищу направить.

Из фильма мне лично стало понятно, что это за история с укушенным ухом Холифилда. Из этой истории сделали анекдот, а на самом деле, там шекспировские страсти. Дело в том, что в случае с Тайсоном сошлись мистическим образом три силы – его природная мощь, действительно тяжелое детство и от этого обида на весь мир, ненависть к нему, и редкая удача встретить гениального тренера Д’Амато. Этот тренер воспитывал Тайсона не как уличного драчуна, а как воина духа, видите ли. То есть банальное «я вас всех здесь сейчас уебошу» превратилось в благородное «я – победитель, и меня никто не остановит!» Бокс превратился искусство, там свои каноны – скорость, точность, правильное приложение силы. Ведь, как говорит, Тайсон, вы не представляете, как трудно сломать человеку челюсть! И Тайсон добросовестно присовокупил все эти фишки к своей обиде на мир и природным данным и стал реально непобедимым. Он побеждал еще до выхода на ринг. Запугивал соперника одним взглядом, и если тот отводил, к примеру, глаза – все, бой выигран!

Но однажды случилось нечто естественное, к чему Тайсон был совершенно не готов.  Тайсон вышел на ринг и встретил равного по силам соперника, Холифилда. А сам Тайсон к тому времени чуток ослаб, спасибо громкому разводу и тюремному заключению. В общем, появление равнозначного соперника подкосило воина духа Тайсона. Это был знак того, что его победоносная война заканчивается. Это нарушило равновесие. Но это еще не все. Холифилд повел себя не по правилам. Он выше Тайсона, и во время боя стал бить его головой, бодаться то есть, и рассек ему бровь. Это взбесило Тайсона-обиженного ребенка. Ведь Тайсон поклялся себе, что никогда больше не позволит, чтобы его унижали, как в детстве, когда он был толстым и беззащитным, не умел драться. В этот самый момент "три Тайсона" - слабеющий Тайсон, воин духа Тайсон и обиженный ребенок Тайсон - сошлись лицом к лицу, объединились и укусили Холифилда за ухо. Это было концом боксерской карьеры Тайсона. Потому что дико узреть в себе самом такое нагромождение противоречивых «я».

Сейчас Тайсон сам доходчиво объясняет все свои противоречия. И когда видишь, как человек, обладающий звериной силой, говорит со слезами в глазах – я хочу измениться, хочу стать лучше, тут-то и начинаешь понимать, какая неразрешимая это для него задачка, и всплакнешь, а что…

Перед походом в оперу она купила себе шелковое платье глубокого синего цвета. Цвета нечеловеческой тоски, говорят некоторые. Другие говорят, цвета мудрости. Брюнеткам подходит. До начала спектакля оставалось полтора часа, и она зашла в кафе рядом с Большим, взяла себе чай и пирожное с ягодами.

За соседним столиком сидел мужчина. Не старый, не молодой, не брюнет, не блондин, не худой и не толстый, в общем, внешность его была ничем не примечательна, но было в нем что-то приятное, уютное. Может быть, его бежевый джемпер с синими ромбами. Мужчина был один, пил кофе, пару раз тихо поговорил с кем-то по телефону. И на девушку в синем платье с интересом поглядывал.

Ей это было приятно, и тем приятнее было утомленно вздохнуть, расплатиться по счету, накинуть пальто и гордо, не оглядываясь по сторонам, уйти.

Уже в театре она решила заглянуть в буфет, может, воды купить, а, может, потому что там вкусно пахло кофе. И надо же, тот мужчина в бежевом джемпере с синими ромбами как раз стоял в буфете у высокого столика, и говорил по телефону, потому что неловко чувствовал себя в театре в одиночестве. Он узнал девушку из кафе и улыбнулся сам себе. Она тоже его заметила, и его улыбку, удивилась про себя, отвела глаза, но уж зато постаралась выпрямить спину и  прошлась перед ним во всей красе в своем синем платье. Где-то рядом, как будто, возбужденно задышала Судьба.

Девушка возвращалась домой, шла через парк. Вернее, она даже прогуливалась, и настроение было чудесное. А потому что лето, солнце, да еще полдня она провела в торговом центре, прошлась с подругой по магазинам, потом они пообедали, посплетничали. В общем, в душе чувствовалась легкость и в то же время какая-то наполненность, наверное, от полученных приятных ощущений.

В парке на скамейке сидела нищенка. Благообразная на вид старушка. По крайней мере, юбка у нее была в цветочек, на голове – панама. Когда девушка поравнялась с ней, нищенка, окутанная крепким бродяжьим запахом, затянула свое обычное:

- Дочка, подай копе-е-ечку… 

Девушка покосилась на старушку, и вдруг как-то само собой остановилась, полезла в сумку за кошельком, вынула десятку и подошла поближе к скамейке. День для девушки был очень даже приятным, и вот, когда слова нищенки девушку невзначай качнули, приятность эта устремилась через край, и какая-то капелька должна была теперь ублажить и нищенку.

Нищенка протянула навстречу девушке пластиковый стакан, в который собирала деньги, а девушка протянула руку с десяткой… И в этот самый момент мы их ненадолго оставим.

Дело в том, что в то же время по соседней дорожке, довольно близко, шел молодой человек.

Одна мечтательная девушка заработала денег, сидя за кассой в банке, и поехала отдыхать на море. Это было счастье для нее, потому что она никогда не мечтала быть кассиром. А мечтала, может быть,  вот так стоять на пристани и провожать корабли, и чтобы шарфик у нее развевался на ветру.

Итак, она гуляла по набережной и в парках, нюхала розы, фотографировалась рядом с магнолиями, загорала на пляже, строго осаживала желавших с ней познакомиться мужчин и иногда провожала ржавые корабли, от которых почему-то страшно несло бензином. 

Но самым приятным все же было время ужина, потому что она решила не жаться и принимать пищу с удовольствием и даже некоторым шиком. У нее появилось любимое летнее кафе на набережной, прямо рядом с морем. Такое милое местечко, столы накрыты бежевыми скатертями, кресла плетеные, на спинках оранжевые пледы, на случай если замерзнешь. Из динамиков – Челентано, Сюзанна, поет, Сюзанна, мон амур… Там она могла сидеть за столиком и смотреть на проходящих мимо с некоторым пренебрежением. Но только потому, что они, проходя, загораживали ей вид на морской простор. А вообще все было хорошо, дул легкий ветерок, море искрилось, и вдалеке, кстати, виднелись корабли. У горизонта они не казались, естественно, грязными и вонючими, а были белыми и призрачными, почти как облака. Но не в этом дело.

Для кого-то первый день поста. Для меня, грешной, рассказ Бунина. Мой любимейший. Могу говорить о нем долго, с пафосом и заламывая руки. 
Короче, в рассказе есть чудесное слово «архалук», это вид одежды, но даже не хочется знать, как это выглядит, потому что «архалук» звучит дико загадочно…

И есть цитата из Толстого, кажется, звучит так: «Что наше счастье – тянешь – надулось, а вытянешь - и нет ничего»…

И есть поездки по Ордынке зачем-то в поисках дома Грибоедова…

И «сомнамбулически прекрасное начало «Лунной сонаты»…

И самое начало «Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях…» Ах...

Эти горничные такие услужливые и приветливые. И такие собранные. Они вас внимательно выслушают, кивнут, может даже книксен сделают и пойдут исполнять ваше желание. Они такие послушные. Им лишь бы угодить вам, лишь бы вы остались довольны. Они говорят вкрадчивым голосом и со всем соглашаются.

Они никогда не будут вам перечить. Они застенчивые, даже глаз не поднимают. А если вдруг кто-то из них скажет вам слово поперек, если вдруг дерзость такая в ней проснется, тут уж можете не церемониться, можете почувствовать свою власть! Можете ее тут же на место поставить, и правильно сделаете. И пусть она, дерзкая, стоит и слушает, и пусть ее щеки горят, и пусть теребит кружево на фартучке и шмыгает носом и слезу хрустальную прячет под ресницами.

А потом можете и пожалеть ее – ведь целый день в непосильных трудах проходит. Ведь она в этой форме, что в темнице, что пленница, стянута, скована, замурована. Нуждается в сочувствии. Поднять ее с колен, и шут с ними, с пятнами на ковре! Сколько же можно - такими нежными ручками швабру или пылесос ворочать! Нужна, нужна минутка отдыха, нужно бедняжке водички глотнуть, пуговки расстегнуть, чулочки поправить…

Но не забывайте. Она в этой форме как невидимка, прошмыгнет куда хочет, увидит то, что вы бы хотели спрятать подальше. А в руках у нее - ключики от всех комнат, и она может туда проникнуть и навести там порядок. Между прочим, еще какой порядок! А ведь может и свои порядки завести? Ей бы еще какое-нибудь имечко двойное – Мари-Бланш или Мари-Шарлин, или Анна-Лаура. Натали-Жюли? И все эти двух- трех- четырех- смысленности тут как тут…

И вот идет такая Мари-Жюльетт по коридору, покачивая бедрами естественно, немного бледная, чуток изможденная тяжелой работой, вся вежливая и безупречная, но к вам безразличная. И вот она вздыхает, потому что форма эта проклятая сдавила ей грудь, экономным движением поправляет волосы, потом воротничок, а потом ладонями проводит по белому фартучку, и бросает на вас быстрый взгляд из-под застенчивых ресниц. И что вы тут будете делать, если вы мужчина, к примеру?

Из фильма «Пробуждение жизни» (Waking life)

 «Время – это иллюзия… Существует лишь одно мгновение – сейчас. Это и есть вечность. В этот момент Бог ставит вопрос. Вопрос следующий: «Хочешь ли ты быть один на один с вечностью? Хочешь быть в раю?» И мы все говорим: «Нет, спасибо. Пока еще нет».  Так что время – это постоянное «нет» в ответ на приглашение Бога. Вот что такое время… Есть только одно мгновение, внутри которого мы находимся… Это история жизни каждого. За всеми различиями существует только одна история – продвижение от «нет» к «да». Всю жизнь мы говорим: «Нет, спасибо», «Нет, спасибо». А потом, наконец: «Да. Я сдаюсь. Да, я принимаю, вот мои руки». Вот что такое жизнь. Все в конце концов говорят «да».